В череде жанрового многообразия классической и современной литературы можно выделить особый жанр, существовавший во все времена и стоящий особняком. Это не роман, не повесть, не стихотворение и даже не пьеса. Речь о чём-то очень личном, сокровенном и трогательном. Поговорим о дневниках и письмах великих авторов. Тексты, которые создавались не для публики, не для издателя и не для критиков, завораживают читателей своей пронзительной откровенностью и глубинным раскрытием личности писателя. Они писались для себя, для одного адресата, для памяти, для возлюбленной, детей, родителей, близких друзей, из тюрьмы, ссылки, из путешествия, от горя, грусти, радости, из эмоциональной ловушки или на пороге большого высказывания. Их реализм и фактологичность делают эти тексты такими притягательными, потому что они естественным образом оказываются честнее, страннее и живее любых художественных произведений.
Что находится между иностранным автором и читателем? Влияние перевода
Читая роман, мы знаем: автор создаёт, придумывает его сюжет. Даже если он подсмотрен, взят из реальной жизни, писатель выстраивает и моделирует его, играет с нами, заставляя погружаться в параллельную реальность. Когда же читатель открывает дневник, он будто смотрит в распахнутую душу. Это временами может быть даже неловко, но одновременно так притягательно и интересно.
Дневник как лаборатория
Писательские дневники, помимо личных мыслей и переживаний, часто содержат описание задумки будущего сюжета или даже наброски и черновики будущих книг. Проникновение во внутренний мир создателя и возможность проследить зарождение идеи волнуют и манят, но ещё больше манит шанс увидеть место, где автор снимает маску. В романах Лев Николаевич Толстой — моралист, наставник поколения и большой философ. В своих дневниках же он проявляется как живой, разный и сложный человек, который сомневается, радуется, злится, ревнует, ленится. Он записывает свои самые обычные мысли: «Нынче я очень не в духе», «Не могу работать». А в другой день: «Опять играл в карты и проиграл». Так перед нами появляется просто человек, мужчина со своими страстями и слабостями.
Дневник Толстого — это, помимо всего прочего, ещё и многотомный проект самовоспитания. Он начал вести его в юности и не бросал до конца жизни, давая читателю возможность проследить укрепление духа, развитие и рост философских концепций, разочарование и новые поиски. Там есть правила, списки, планы, отчёты о том, как он их выполняет. И есть много честности, открытости перед самим собой: он говорит «Я слаб». Что это — поза, заигрывание с самим собой, игра в откровенность или понимание своей обычности? Ценность такого чтения — в прикосновении к тому самому обычному человеку, который борется и не всегда побеждает.
Его «Дневник писателя» — это уже не дневник в чистом виде, с описанием ежедневного быта и переживаний, а большая серьёзная публицистика. В его дневнике чуть меньше личного, чем у Льва Николаевича, но есть тексты, где мы можем познакомиться именно с человеком Фёдором Михайловичем Достоевским. Это его письма к жене, Анне Григорьевне. Вот где настоящий документ повседневной жизни. Он пишет ей из-за границы, где проигрывает в рулетку, умоляет прислать денег, клянётся, что больше не будет, а потом снова играет и снова кается. В этих письмах нет величия большого писателя, нет философии и совсем нет глубокомысленных рассуждений о человечестве. Вместо этого перед нами человек, который запутался и страдает. И встречи с этими уставшими, грустными, смеющимися, удивляющимися обычными людьми делают их ближе и понятнее.
Письма. Разговор с одним человеком
Письмо — это всегда диалог, подспудный, воображаемый, неспешный, с большими паузами, но понятийно бесспорный. Даже если адресат не отвечает, он существует: письмо всегда написано кем-то для кого-то. Писатель отправляет его другу, возлюбленной, редактору или матери. И в этом письме перед нами другой человек — новый, неожиданный, а не тот образ автора, явный или скрытый, который мы знаем по книгам.
Чехов в переписке с братом Николаем вдруг высказывается так: «Воспитанные люди уважают человеческую личность, а потому всегда снисходительны, мягки, вежливы, уступчивы». Фраза, достойная сборника цитат великих людей, — уже почти готовый афоризм из тех, за которые мы так любим Антона Павловича. Но в письмах Чехова есть и другое: быт, деньги, жалобы на здоровье, заботы о семье. Из писем мы узнаём Чехова как человека цельного, умеющего выносить тяготы жизни и не теряющего надежды. Он пишет: «Денег нет, но я весёл». Вот такой способ жить.
А письма Цветаевой к Рильке? Это не переписка, это настоящий шедевр откровенности и пронзительности, попадающей в самое сердце. Рильке умер, но Цветаева продолжает писать ему: «Любимый, я знаю, что ты меня читаешь прежде, чем это написано». В этих письмах можно вычитать всё, что способен представить влюблённый и страдающий человек: шёпот, мантру, молитву, заговор. Это, безо всякого сомнения, настоящая большая литература, хотя она и не предназначалась для печати.
Зачем нам это читать?
Казалось бы, какое нам дело до того, что Толстой писал о своих слабостях и как Достоевский просил денег у жены? Но магия этого чтения в том, что эти тексты разрушают дистанцию. Писатель перестаёт быть памятником, портретом на стене, фамилией на обложке. Он становится человеком — близким нам или неблизким, неожиданным, ранимым, злым или добрым, искренним, с проблемами и переживаниями.
Когда мы читаем дневники и письма, мы понимаем: они были такими же, как мы, ничто человеческое не было им чуждо. Они тоже боялись, болели, ленились, влюблялись, ошибались, радовались мелочам и ругались с родными и близкими. Они не рождались с готовыми великими текстами в голове. Каждый из них писал и формировал свои произведения по строчке, по фразе, по мысли. Очень часто дневник был тем местом, где эта мысль впервые появлялась, и мы можем увидеть рождение замысла.
Есть и ещё один аспект, важный для нас: так как эти тексты не предназначались для публикации, в них нет той осторожности, которую автор зачастую проявляет, зная, что его будут читать. Пусть это не наводит вас на мысль, что в дневниках нет вранья. Люди пишут неправду и тут, оправдывая и обеляя себя перед самими собой, а иногда и просто ошибаясь. Но там есть главное — попытка понять себя, осмыслить окружающую действительность.
Вместо заключения
Неверно было бы называть дневники и письма писателей приложением к их творчеству. Это его часть, иногда — лучшая часть, потому что там нет вымысла и иллюзии: автор раскрывает и передаёт тебе свою душу на ладони. За этими текстами стоят реальные люди, которые пытаются быть собой. И знакомство с этими людьми помогает лучше понять природу их художественных текстов.
Если в следующий раз вы возьмёте в руки роман Толстого или Достоевского, вспомните про их дневники. В этих строках — не гении, а люди, и, как ни странно, это упрощение не уменьшает их величия.
Читайте дневники. Читайте письма. Это как заглянуть в окно, только вместо окна — душа, внутренний неидеальный мир великих людей.
Раскольников и арифметика права
